Написала письмо с рассылкой на отдел, ну знаете все эти блядские дистрибьюшн листы, сенд-ту-оллы, начинающиеся с какого-нибудь ублюдошного обращения «всем сразу» (американцы очень любят hello team, а у нас и тут лингвистическое непереваривание процесса — господ расстреляли, товарищей посадили, а с «коллеги» тоже ведь не ко всякому). Нажала на кнопку «send», формой напоминающую облизанную конфету, и только после этого зачем-то перечитала.
Это, конечно, пиздец.
Моя офисная феня — это такой коктейль из заплесневелых анекдотов, похрюкивающего хохота имбецила и претензии. Претензия не на что-то, а просто так. Сама по себе. Вместо смысловой нагрузки.
Меня от этого заискивающе-хихикающего тона тошнит больше всех, но, к сожалению это все, что предлагает мне мой ассортимент выразительно-коммуникативных средств на запрос «приличненько и доброжелательно». Это, как минимум, повод задуматься, что не так со мной или хронотопом, если самой адекватной из масок является клоун-куплетист с баяном. Возможно, я таким образом превращаюсь в ту самую офисную «неунывающую тетку-хохотушку» с бусиками, пирожками и огромной жопой к которой прилагается целый ворох шуточек про нее же. ( Про жопу, не теточку. Про теточку особенно не шутят, испытывая к ней что-то среднее между нежностью и жалостью, угощают конфетами и просят поливать цветы.)

По пути к метро подумалось, что год был невероятно скуп на любовь. Выдавал по пайкам, все срезая, мешая с клеем и мукой, выставляя ударения по милости или капризу.
Вокруг снуют люди, а в декабре все равно когда заканчивать рабочий день — в 6 или в 9, все равно выходишь в космос Васильевского Острова немного на ощупь, как будто если на четверть секунды дольше удержишь в руках стекло, открывая прозрачную дверь, то тебя не унесет в эту вечную карнавальную ночь. И ты доплывешь в этом потоке одетых в черное людей до какой-то точки пространства, где есть тепло и свет и нет этого безвоздушного колкого разряженного космоса. И эта точка на этот вечер будет зваться дом, и ты самовольно наделишь ее какими-то качествами, что-то про «уютно», «тепло» и «безопасно». И тебя не унесет куда-то в пьяные подворотни и ты не будешь разговаривать с незнакомцами, не будешь прикуривать от чьей-то дрожащей в темноте зажигалки (одна ладонь прикрывает от ветра непослушный огонек, щелк-щелк, пальцы сложены, как у фальшивой беременной, которая просит милостыню на Звенигородской, щелк, но ладонь обращена не вверх, к небеси и благости а к огоньку этому блядскому, щелк, щелк, давай от ветра отвернемся, щелк, прикурила?), не будешь сыпать сальностями и травить байки, в которых все оказываются такими хорошими, хоть и ебанутыми, но такими несчастными, боже мой, такими недолюбленными. И тебе не будут кивать, держась руками за грязнй стол, чтобы не рухнуть и не начать блевать, согнувшись пополам, мол да, да, никому уже не отпускают ни любовей ни нежностей, ни в этом году, ни, кажется, в других, кончилось все, дефицит, иссякли запасы. Потом кого-то все-таки выворачивает. Остальные не замечая его продолжают хохотать, кто-то приплясывает — холодно курить на улице, визжит какая-то девка, где-то смачно целуют кого-то в ярко накрашенный рот. Не будет всего этого, если чуть-чуть дольше придержать дверь.

Вспоминала то время, когда любовь была по всюду. Ею захлебывались, в ней барахтались и обваливались как пьяные в лужах, выползали из одной, вымазанные с ног до головы, промокшие, пропитанные ею, и снова падали в соседнюю. Больше нихрена кроме нее не было. Она была и кровь и плоть и хлеб. Сочилась как гной из ран. Мы тогда брались за руки и сидели неподвижно, загипнотизированные, в трансе, совсем не здесь. Мы не выговаривали «вы» и с каждому говорили «ты», потому что любой оказывался в этой же луже, как только прикасался к нам, этакая сказка о золотой антилопе. Или вокруг нас такой сильной была гравитация? «Каждый каждому брат, даже если не знает об этом». Наверное мы были хиппи? Или просто очень молодыми.
Интересно, а сейчас люди вообще за руки держатся? Или это отменили как курение в барах?

В метро в конце спуска на полу рядом с эскалатором лежал мертвый мужчина. Лицо ему прикрыли его же курткой, с миром он прощался своим огромным животом, выглядывающим из под задравшейся футболки. Рядом по рации говорила девушка-полицейский с лицом невероятно красивой и неприлично бездарной актрисы.
На станции было непривычно тихо.

Вестибюль превратился в склеп. Люди замедляли шаг и каждый задумывался о чем-то своем, и немножко общем.

Про этот выглядывающий живот мертвеца в декорациях новогоднего петербурга, про это внезапное молчание, про паузу в разговоре двух девушек в смешных шапках, их переглядывания, про меня, разрываемую спазмами невыносимой любви и нежности ко всем вокруг, про то, как выжигает насквозь через кишки и клетку ребер невыносимое желание «долюбить» и «дожалеть» тех, кому всего этого не досталось — про все это можно было бы снять неплохой фильм.

Но не снимут. Потому что пошлость, конечно, невыносимая.