Я айтишник. Айти – это информационные технологии.
Я сбежала сюда как политический беженец из своей первой, «дипломной» специальности. У меня есть гербовая бумага, на которой написано «журналист». Журналист – это тоже информационные технологии.
Где-то на первых курсах мне виделось, что мерзость ложь и беспринципность происходят от трусости. Что достаточно быть смелым и ничего не иметь, чтобы нечего было отнимать, чтобы не быть частью системы. Что корень зол в неподъемном как могильная плита давлении власти, денег, вызываемых ими страхов потери работы, положения, или чего посерьёзнее.
Не судите строго захлебнувшуюся в романтическом порыве молодежь. Мне было что-то не больше 17ти, у меня в ушах еще звучал эхом выстрел в Политковскую а в сумке валялся потрепанный «Дневник мотоциклиста».

Это потом зарубцевалось понимание, что вся гнусность происходит как-то сама собой. От душевной лени что ли. Представлялись дантовские муки: «боже как я мог это… но у меня же не было выбора! Я подлец и мразь», виделись сломанные судьбы, разлетающиеся вдребезги стопки в дрожащих руках от бессилия. А на деле, пожимание плечами, мол, не ну а чо? И те, кто молодыми балбесами мечтали о мировой революции или хотя бы писать о Ходорковском, рассказывают за кислой настойкой байки Селигера. Никто никого не покупал, не ломал, не заставлял отрекаться ни от Карамзина ни от Чаадаева, прости господи. Просто сравнялся Чаадаев с Медведевым, на одну полку бесхозности и неважности встали. Не случилось великого перелома и болезненного вырастания из идеалов, которых обещали в литературе, которой нас закормили лучшие в стране лекторы. Пришло понимание того, что всем наплевать в какой колонне ты маршируешь. А когда всем все равно, то правильная колона всегда многолюднее.

Тогда я и дезертировала куда-нибудь подальше. Нам всем хотелось борьбы, красивой и с баррикадами, там где «за братство, равенство и честь, друг друга люди стали есть». Мы бы справились, мы бы отстояли. Но борьбы не было. Было болото безразличия. И мы утонули все.

Сегодня я старший инженер международной поддержки программного обеспечения и я понятия не имею, как объяснить маме, чем я, черт возьми, зарабатываю на жизнь.

Это потом появились беженцы уже настоящие. Это потом о них было некому рассказать, потому что в стране не осталось журналистики. Это потом нас захлестнуло таким количеством ужаса и дряни, что всем хотелось выть.

Я айтишник. Айти – это информационные технологии. Я провожу часов по 18 онлайн и очень стараюсь не поднимать голову от логов или консоли, но не получается. За 5 лет вбитые на уровне рефлексов привычки не вымываются даже после смены профессии и круга общения. Глаз зацепляется за очередную дурацкую картинку из паблика для школьников и ты на автомате определяешь профессиональную работу пиар отдела. Нынешних 12ти летних закармливают пропагандой как свиней на убой. Напоминает средневековую пытку, когда человеку в горло вставляли воронку и заливали десятки литров воды. Медеевистские палачи кажутся более милосердными – и вода была чище и пытка длилась всего пару дней.

Сегодня я старший инженер международной поддержки программного обеспечения и я понятия не имею, как объяснить коллегам, почему, черт возьми, меня физически тошнит от того, что происходит в медиа поле.

Когда по ящику несли фантастическую чушь, подкрашенную злорадством по поводу гибнущих людей, казалось что ниже падать некуда. Когда детям назначали курс химотерапии самыми гнилыми имперскими идеями, отчетливо донесся стук «снизу». Затем этот страшный сон с «крымнаш» и откуда-то вытащенной из казематов самых низких инстинктов волной третьесортного юмора на костях. И вот редактора ведущих изданий считают уже не «погибших» а «трупы», и счет уже не на десятки, а на сотни.

Я завела себе привычку сливаться из кухни, когда разговор заходит «о политике». Я единственная барышня в коллективе, да еще и младше всех, поэтому никто не удивляется, когда я, придумывая на ходу отмазку, сбегаю без оглядки. Мне положено скучать, когда большие мальчики ведут «серьёзные разговоры». А я по фамилиям могу назвать тех, чьи бездарные опусы ребята выдают за свои мысли за чашкой утреннего кофе.

Я не говорю об Украине и это моя позиция. Я давно закрыла этот дневник, поэтому здесь можно. Потому что иначе меня рано или поздно вырвет всем этим на каких-нибудь невинных людей.

И я начну орать о промытой насквозь голове моего хорошего знакомого американца, который порвал все контакты со мной, назвав путинской подстилкой и пособницей неонациского режима только потому, что я отказалась дать однозначную оценку всему происходящему.
О докторе Лизе, которая никогда не занималась детьми, а теперь молит в фэйсбуке о том, что бы собрали крупы и каких консервов что ли. О том, что я ловлю себя на мысли, что рада, что бабушка умерла в своей небольшой квартире в Донецке за пару лет до. О том, что еще год назад хорошим тоном считалось приехать в Киев и застать тот воздух свободы, который окутывал этот город. Потому что уже тогда, воздуха здесь не оставалось совсем. О том, что на фотографиях, Одессы где людей сжигают заживо я вижу те же улочки, где ровно год назад ела черешню. О том, что все это уже давно перешло все мыслимые границы хтонического ужаса и уже ни у кого не умещается в головах.
И о том, что я, кажется, не одна, лишившись аналитических инструментов для различия зла и добра определяю «своих» безошибочно эмоционально. Все те, кому до безумия страшно и невыносимо стыдно – это сегодня и есть «свои». Одни книги, наверное, в детстве читали. Видимо, это и есть заплесневелая питерская зараза интеллигентности, что ли. Никому не нужная, нелепая, проигрышная и слабая позиция. Такие не собираются в организации, не выходят с четкими и понятными максимами, и даже не знают друг друга по именам. Мы просто теперь вместе не говорим об Украине.

Все-таки хорошо иметь закрытый виртуальный дневник.